Сергей Давыдов получил международное признание после успеха дебютного романа «Спрингфилд». В новой книге «Мидвест» он в жанре автофикшн рассказывает о переезде в Германию, отношениях с партнёром, бедности и воспоминаниях о России.
До того как стать известным прозаиком, Давыдов прославился как драматург: его пьесы ставили в России и за рубежом. Одна из постановок, «Республика», попала в лонг‑лист премии «Золотая маска». В 2022 году премьера другой пьесы была отменена «по техническим причинам». Четыре года назад автор переехал в Германию, где продолжил литературную работу, а его тексты переводят на разные языки.
Давыдов родился в Тольятти — это родной город и для героев его первого романа «Спрингфилд». Роман, начатый как магистерская работа, описывает жизнь молодых людей: любовь, нищету и ночные побеги от реальности. Новая книга «Мидвест» вышла в продажу 25 июня и построена как автофикшн: в ней автор поэтично говорит о своем немецком партнёре, материальных трудностях, жестокости в лагерях для беженцев и воспоминаниях о России.
О жанре и выборе материалов
Давыдов объясняет, что в автофикшне он отбирал эпизоды по художественному чутью: важно создать сильный текст, а не превращать жизнь в экспозицию собственной боли. Он подчёркивает, что не хочет быть «профессиональной жертвой» и сознательно исключает из книги всё, что выглядело бы как эксплуатация страдания.
О ретравматизации и ответственности
Автор признаёт дилемму: с одной стороны, постоянное возвращение к травме утомляет, с другой — опыт нужно проговаривать и описывать. Давыдов говорит, что для него это не стратегический ход, а внутреннее ощущение необходимости: он как писатель обязан фиксировать реальность и делиться ею, хотя это и болезненно.
Он приводит пример театрального проекта, где свидетельства трагедии были включены в сценическое действо так, что со временем факты превратились в фикцию и история потеряла свою первичную правду. Такие вещи, по его словам, превращают жертв в объект жалости и эксплуатации — он хочет этого избегать.
О русской и немецкой идентичности
Давыдов не отрекается от слова «русский»: это факт его биографии и культурная опора. При этом эмиграция даёт ему вторую, немецкую, идентичность — по его мнению, одна не вытесняет другую, человек просто расширяется и становится «в два раза больше».
Он отмечает, что сохранит российское гражданство как данность, хотя при необходимости не исключает и получения немецкого. В дополнение он вспоминает влияние таджикской культуры в семье — часть предков жила в Таджикистане, и это тоже формирует его самоидентичность.
О религии и жизни в эмиграции
Ранее Давыдов был религиозным в детстве, затем разорвал отношения с церковью после осознания своей сексуальности. В Германии он уже несколько лет посещает евангелическо‑лютеранскую общину; участие в богослужениях и пение гимнов помогают ему лучше усваивать язык и чувствовать себя частью новой среды.
Размышляя о трудностях эмиграции, он говорит прямо: переезд был вынужденным шагом — без возможности заниматься тем, во что верит, продолжать жизнь в прежних условиях было невозможно. Эмиграция для него — не поиск «хорошей жизни», а шанс сохранить профессиональную и личную целостность.
