«Интернет — как базовый навык». Как российские подростки живут с блокировками, «белыми списками» и уличными отключениями связи

За последний год ограничения в интернете стали ощущаться гораздо сильнее. Постоянно есть чувство изоляции, тревоги и раздражения. Тревожно от того, что непонятно, что еще заблокируют. Раздражает, что решения принимают люди, для которых интернет явно не такой важный элемент жизни, как для молодых. Вводя такие запреты, они сами подрывают свой авторитет в глазах подростков.

Блокировки напрямую влияют на мою безопасность. Когда приходят оповещения о воздушной опасности, на улице перестает работать мобильный интернет — никому не позвонить и не написать. Я пользуюсь альтернативным мессенджером Telega, но Apple помечает его как потенциально вредоносный, это немного пугает. Все равно продолжаю им пользоваться: это единственное, что стабильно работает на улице.

Приходится постоянно включать и отключать VPN. Включаешь — чтобы зайти в TikTok, выключаешь ради VK, снова включаешь для YouTube. Это бесконечное переключение дико раздражает. К тому же стали блокировать и сами VPN, приходится все время искать новые варианты.

Замедление и блокировки видеоплатформ тоже сильно ощущаются. Я на YouTube выросла — это мой главный источник информации. Когда его начали душить, было чувство, что у тебя отнимают часть жизни. Тем не менее продолжаю смотреть там видео и получать новости через телеграм‑каналы.

Есть проблемы и с музыкальными сервисами. Речь не только о блокировке приложений, но и об исчезновении отдельных треков из‑за законов. Приходится искать аналоги на других площадках. Раньше я слушала музыку в «Яндекс Музыке», сейчас часто ухожу на SoundCloud или пытаюсь придумать, как оплачивать Spotify.

Иногда блокировки мешают учебе, особенно когда связь работает только по «белым спискам». У меня, например, в какой‑то момент даже сайт «Решу ЕГЭ» не открывался.

Особенно ударило по мне, когда закрыли Roblox. Многие просто не знали, как туда теперь заходить. Было очень обидно, потому что для меня это была важная часть социализации — я именно там нашла друзей. После блокировки мы вынужденно переехали в переписки в телеграме. Но сам Roblox у меня до сих пор плохо работает, даже с VPN.

При этом сказать, что у меня совсем нет доступа к информации, я не могу — в целом пока удается смотреть то, что нужно. Не чувствую и того, что медиаполе стало полностью закрытым. Наоборот, сейчас в TikTok и Instagram я вижу больше людей из других стран. В 2022–2023 годах казалось, что российский сегмент замкнулся сам в себе, а теперь у меня в ленте часто появляется контент, например, из Франции и Нидерландов. Может быть, потому что сами пользователи стали целенаправленно искать зарубежные видео. Сначала было много взаимного непонимания, а теперь все чаще — разговоры о мире и попытки наладить коммуникацию.

Обход блокировок для моего поколения — это уже базовый навык. Все пользуются сторонними сервисами и почти никто не хочет переходить в государственные мессенджеры. Мы с друзьями даже обсуждали, как будем общаться, если заблокируют вообще все: доходило до идей переписываться через Pinterest. У старшего поколения другая логика — им легче просто уйти в доступный «официальный» сервис, чем учиться обходить ограничения.

Не думаю, что мое окружение готово выходить на акции против блокировок. Обсуждать это одно, а перейти к действиям — совсем другой уровень, слишком много страха за собственную безопасность. Пока разговоры остаются разговорами, опасности почти не ощущается.

В школе нас пока не заставляют переходить в «Макс», но я боюсь, что при поступлении в вуз давление появится. Однажды мне уже пришлось установить это приложение, чтобы узнать результаты олимпиады. Я указала там чужую фамилию, не дала доступ к контактам — и сразу после получения информации удалила. Если придется пользоваться им снова, постараюсь максимально сократить объем личных данных в профиле. Внутри все равно не покидает ощущение небезопасности — вокруг слишком много разговоров о слежке и утечках.

Надеюсь, что в будущем блокировки все‑таки отменят, но, глядя на происходящее, кажется, что дальше будет только сложнее. Обсуждают новые ограничения, в том числе полную блокировку всех VPN‑сервисов. Есть ощущение, что находить обходные пути станет тяжелее. Наверное, если это случится, перейду на VK или обычные SMS, буду пробовать другие приложения. Это будет непривычно, но я смогу адаптироваться.

Я хочу стать журналистом, поэтому стараюсь следить за тем, что происходит в мире, и окружать себя разными медиа. Смотрю интервью и документальные проекты, люблю познавательные форматы. Думаю, даже в таких условиях можно реализоваться в профессии: в журналистике достаточно направлений, не связанных напрямую с политикой.

При этом я все равно вижу свое будущее в России. У меня нет опыта жизни за границей, зато есть ощущение привязанности к родине. Если произойдет что‑то совсем серьезное — например, большой международный конфликт, — возможно, мысль о переезде станет реальнее. Но сейчас таких планов нет. Я понимаю, что ситуация сложная, но уверена, что смогу к ней приспособиться. И для меня важно, что хотя бы сейчас появилась возможность вслух об этом сказать.

Сейчас телеграм — центр моей онлайн‑жизни. Там и новости, и личное общение, и учеба: чаты с одноклассниками и учителями. При этом я не чувствую полной изоляции от интернета, потому что все вокруг уже научились обходить блокировки: школьники, родители, учителя. Для нас это стало обычной рутиной. Я даже думал поднять собственный сервер, чтобы не зависеть от сторонних сервисов, но пока руки не дошли.

Запреты все равно ощущаются ежедневно. Например, чтобы послушать музыку на SoundCloud, который в России недоступен, приходится сначала подключать один сервер, затем другой. Потом тебе нужно зайти в банковское приложение — а оно не работает с VPN, приходится отключать обход. В итоге весь день живешь в постоянном дергании между режимами.

Из‑за отключений мобильного интернета страдает и учеба. В нашем городе связь на улице пропадает почти каждый день, и в эти моменты перестает работать электронный дневник: он не входит в «белые списки». Бумажных дневников у нас уже давно нет, и иногда ты просто не можешь посмотреть домашнее задание. Задания и расписание мы тоже обсуждаем в школьных чатах в телеграме — а когда мессенджер то включается, то нет, узнать что‑то вовремя почти невозможно. В итоге можно легко получить плохую оценку просто потому, что ты не знал, что задали.

Самое абсурдное для меня — объяснения, которыми сопровождают ограничения. Говорят, что все делается ради борьбы с мошенниками и ради безопасности. Но затем в новостях сообщают, что те же мошенники уже активно работают в «разрешенных» сервисах. Логика теряется полностью. Плюс я слышал заявления местных чиновников в духе: «Вы сами виноваты, мало делаете для победы, поэтому свободного интернета не будет». Это очень давит.

С одной стороны, ко всему постепенно привыкаешь и даже начинаешь относиться к новым запретам равнодушно. С другой — временами ужасно бесит, что ради простого сообщения другу или онлайн‑игры нужно включить кучу всего: VPN, прокси, дополнительные настройки.

Особенно тяжело в моменты, когда понимаешь, что нас сознательно отрезают от внешнего мира. У меня был друг из Лос‑Анджелеса, с которым мы часто переписывались. Сейчас связаться с ним стало гораздо сложнее. В такие моменты ощущаешь не просто бытовые неудобства, а реальную изоляцию.

Я слышал о призывах выйти на акции против блокировок 29 марта, но сам участвовать не планировал. Кажется, люди в итоге испугались, и почти ничего не произошло. Мое окружение — в основном подростки до 18 лет. Они сидят в Discord, пользуются обходами, играют, общаются — и почти не интересуются политикой. Внутри есть ощущение, что это все «не про нас».

Больших планов на будущее я не строю. Заканчиваю 11‑й класс, хочу просто поступить — пусть даже не в самый престижный вуз. Профессию выбрал прагматично: гидрометеорология, потому что лучше всего знаю географию и информатику. Но есть тревога, что из‑за льгот и квот для родственников участников СВО можно банально не пройти по конкурсу. После учебы я планирую зарабатывать, но не по специальности — хочу уйти в бизнес, используя связи.

Когда‑то я думал о переезде в США, теперь максимум рассматриваю Беларусь — ближе и дешевле. Но в целом мне комфортнее оставаться в России. Здесь понятен язык и привычная среда, есть друзья и родственники. За границей, как мне кажется, адаптироваться намного сложнее. Я бы, наверное, решился на отъезд только если бы столкнулся с личными ограничениями — вроде статуса «иноагента».

За последний год в стране, на мой взгляд, стало заметно хуже. И дальше, скорее всего, будет только жестче, пока не произойдет что‑то масштабное — «сверху» или «снизу». Люди явно недовольны, обсуждают это на кухнях и в чатах, но до реальных действий почти не доходит. И я их понимаю: всем банально страшно.

Если представить, что перестанут работать вообще все VPN и любые обходы, моя жизнь изменится радикально. Это будет уже не жизнь, а существование. Но, наверное, и к этому со временем привыкнешь.

Мессенджеры и онлайн‑сервисы давно стали не чем‑то дополнительным, а повседневным минимумом, без которого сложно представить день. Очень неудобно, когда чтобы зайти в привычные приложения, нужно каждый раз что‑то включать и переключать, особенно если ты вне дома.

Эмоционально это в первую очередь раздражает, но есть и тревога. Я много занимаюсь английским, пытаюсь общаться с людьми из других стран. Когда они спрашивают про ситуацию в России и про интернет, странно осознавать, что где‑то в мире люди даже не знают, что такое VPN и зачем включать его отдельно для каждого приложения.

За последний год стало ощутимо хуже. Это особенно заметно после того, как в Москве начали отключать мобильный интернет на улице. В такие моменты перестает работать вообще все, а не только отдельные приложения: выходишь из дома — и у тебя просто нет связи. На простые действия уходит гораздо больше времени. У меня не всегда все подключается с первого раза, приходится переходить во VK или другие соцсети, но многие мои друзья есть только в телеграме. Если я выхожу из дома, наше общение часто просто обрывается.

Обходные инструменты — VPN, прокси и прочее — тоже работают нестабильно. Иногда есть буквально одна свободная минута, чтобы что‑то сделать по учебе, я начинаю подключать VPN, а он не срабатывает ни с первого, ни со второго, ни с третьего раза.

При этом запуск VPN превратился в полностью автоматическое действие. У меня он включается быстрой кнопкой, не нужно каждый раз открывать приложение, и я уже даже не замечаю, как нажимаю эту иконку. Для телеграма у меня настроены разные прокси и серверы: сначала проверяю, какой из них живой, если не подключается — выключаю и перехожу на VPN.

Такая «автоматизация» касается не только соцсетей, но и игр. Мы с подругой играем в Brawl Stars, которую тоже отключали. На айфоне я поставила специальный DNS‑сервер, и если хочется поиграть, я уже по привычке открываю настройки, включаю DNS и только потом запускаю игру.

Для учебы ограничения особенно болезненны. На YouTube огромное количество обучающих роликов. Я готовлюсь к олимпиадам по обществознанию и английскому и часто ставлю лекции фоном. Обычно делаю это на планшете — а там или все бесконечно грузится, или не грузится вообще. В итоге ты думаешь не о теме урока, а о том, как вообще добраться до нужного видео. На российских платформах типа RuTube того, что мне нужно, почти нет.

В качестве развлечений я тоже в основном смотрю YouTube — блоги, в том числе про путешествия. Еще люблю американский хоккей. Раньше не было нормальных русскоязычных трансляций, только записи. Теперь появились энтузиасты, которые ловят эфиры и переводят их на русский. Смотреть можно, но почти всегда с задержкой.

Молодые люди, в целом, гораздо лучше разбираются в обходах блокировок, чем взрослые, но многое зависит от конкретного человека и от того, насколько ему это нужно. Людям старшего возраста иногда и базовые функции телефона даются с трудом, а уж прокси и VPN — тем более. Мои родители, например, не очень хотят с этим возиться: мама просит меня, и я ей все настраиваю. Среди моих ровесников почти все уже знают, как обходить запреты: кто‑то пишет свои решения, кто‑то просто берет советы у друзей. Взрослые не всегда готовы заморачиваться ради информации; если она им нужна, часто обращаются к детям.

Если завтра перестанет работать абсолютно все, это будет как страшный сон. Я даже не представляю, как буду общаться с некоторыми людьми. Еще ладно знакомые из Казахстана — там, возможно, можно будет придумать обход. Но если друзья живут, например, в Англии, — вообще непонятно как.

Сложно сказать, станет ли дальше тяжелее обходить блокировки. С одной стороны, можно ожидать новых запретов и, как следствие, усложнения доступа. С другой — всегда рождаются новые способы обхода. Раньше почти никто не думал о прокси, а теперь ими массово пользуются. Главное, чтобы всегда находились люди, которые придумывают новые решения.

Про протесты против блокировок в марте я слышала, но ни я, ни мои друзья участвовать не собирались. Большинство в моем окружении — несовершеннолетние, и отчасти поэтому никто не готов так рисковать. Да и в целом страшно: кажется, что один раз выйдешь — и это может закрыть кучу возможностей в будущем. Особенно, когда видишь истории ровесниц, которым после участия в акциях пришлось уезжать и начинать жизнь с нуля в другой стране.

Я думаю об учебе за границей, но бакалавриат хочу закончить здесь. Жить какое‑то время в другой стране мне интересно с детства: я учу языки, мне хочется испытать, как это — другая жизнь. При этом мне бы хотелось, чтобы именно в России проблема с интернетом и в целом с ограничениями рано или поздно решилась. Люди не могут хорошо относиться к войне, особенно когда туда уходят их близкие.

Снаружи блокировки часто объясняют «внешними причинами». Но если смотреть на то, какие именно ресурсы исчезают, становится понятно: задача скорее в том, чтобы люди не могли свободно говорить о проблемах. Бывают моменты, когда я сижу и думаю: мне 18, я взрослею, а впереди как будто сплошная стена. Возникают мрачные мысли: «Неужели через несколько лет мы будем общаться голубями?» Потом как‑то возвращаешься к надежде, что все это однажды закончится.

В повседневной жизни блокировки ощущаются постоянно. Мне уже пришлось сменить «миллион» VPN — они по очереди перестают работать. Выходишь гулять, хочешь включить музыку — выясняется, что части треков в «Яндекс Музыке» просто нет. Чтобы послушать любимых исполнителей, нужно запускать VPN, открывать YouTube и держать экран включенным. В итоге я стала меньше слушать некоторых артистов — каждый раз проделывать этот путь просто лень.

С общением пока более‑менее. С кем‑то мы переползли в VK, которым я раньше почти не пользовалась — я зумер и не застала его «золотую эру». Пришлось адаптироваться. Но сам сервис мне не очень нравится: каждый раз, когда захожу, лента забита странным и жестким контентом, вплоть до роликов с насилием.

На учебу ограничения тоже влияют. Когда мы занимаемся литературой, онлайн‑книги часто не открываются, приходится идти в библиотеку и искать бумажные версии. Это сильно замедляет учебный процесс и усложняет доступ к нужным материалам.

Особенно тяжело стало с онлайн‑занятиями. Раньше преподаватели часто бесплатно занимались с учениками через телеграм. Потом это все рухнуло: созвоны отменялись, никто не понимал, через какой сервис теперь собираться. Постоянно возникали новые приложения, какие‑то китайские мессенджеры — было непонятно, что скачивать. Теперь у нас параллельно существуют три чата: в телеграме, WhatsApp и VK. И каждый раз приходится выяснять, что именно сейчас работает, чтобы просто спросить домашнее или уточнить, будет ли урок.

Я готовлюсь поступать на режиссуру. Когда мне выдали список литературы, оказалось, что большинство книг очень трудно достать. Это зарубежные теоретики XX века, которых нет ни в «Яндекс Книгах», ни в других обычных библиотеках. Максимум — можно найти подержанные издания на маркетплейсах, но по завышенным ценам. Недавно увидела новость, что из продажи могут убрать книги Фредрика Бакмана, а я как раз хотела познакомиться с современной зарубежной прозой. В итоге не понимаешь, успеешь ли купить нужное до очередного запрета.

В свободное время я в основном смотрю YouTube. Люблю стендап‑комиков; кажется, что у них сейчас только два пути: либо получить клеймо «иноагента», либо уйти на RuTube. RuTube я принципиально не смотрю, поэтому те, кто туда переехал, для меня просто исчезли.

У моих ровесников с обходом блокировок проблем нет. Более того, младшие часто разбираются еще лучше. Когда в 2022‑м заблокировали TikTok, нужно было ставить модифицированные версии приложения, и я слышала, как ребята младше меня делали это без труда. Мы же нередко помогаем преподавателям: устанавливаем им VPN, объясняем, как все это работает. Для старшего поколения такие настройки оказываются слишком сложными.

У меня сначала был один популярный VPN, но однажды он внезапно перестал работать. В тот день я заблудилась в городе: не могла открыть карты и написать родителям. Пришлось идти в метро и ловить бесплатный Wi‑Fi. После этого я пошла на крайние меры: меняла регион в App Store, использовала номер знакомой из Эстонии, придумывала адрес. Скачивала другие сервисы — они работали какое‑то время, потом тоже «отваливались». Сейчас у меня платная подписка, которой я делюсь с родителями, — пока держится, но серверы приходится регулярно переключать.

Самое неприятное во всей этой истории — постоянное напряжение из‑за базовых вещей. Несколько лет назад я даже представить не могла, что смартфон вдруг окажется почти бесполезным кирпичом. Сейчас постоянно тревожит мысль, что в какой‑то момент могут отключить вообще все.

Если VPN окончательно перестанет работать, я не представляю, что делать. Контент, который я получаю через него, уже занимает большую часть моей жизни — и дело не только в подростках. Это возможность общаться, видеть, как живут другие, понимать, что происходит в мире. Без этого остаешься в крошечном замкнутом круге — дом, учеба и ничего вокруг.

Если такое все‑таки случится, логичный сценарий — все массово уйдут во VK. Очень не хочется верить, что всех могут загнать в «Макс» — это уже какое‑то финальное состояние.

В марте я слышала про протесты против блокировок. Одна преподавательница даже предупредила нас, что лучше никуда не ходить. У меня есть ощущение, что подобные инициативы могут использоваться спецслужбами, чтобы «отметить» тех, кто выйдет. В моем кругу большинство — несовершеннолетние, поэтому почти никто не готов участвовать. Я сама, скорее всего, тоже не пошла бы — именно из‑за безопасности, хотя иногда очень хочется. При этом каждый день слышу вокруг недовольство, но люди настолько привыкли к происходящему, что уже не верят, будто протест способен что‑то изменить.

Я всерьез думаю об учебе за рубежом, но пока боюсь представлять себя одной в другой стране. Постоянно колеблюсь между желанием уехать и сомнениями: не романтизирую ли я эмиграцию, не кажется ли мне «зеленее» просто потому, что это другое место. Ограничения в России чувствуются не только в интернете: цензура кино и книг, статусы «иноагентов», отмены концертов. Постоянно ловишь ощущение, что тебя не подпускают к полной картине происходящего.

Помню, как в 2022 году я ругалась со всеми в чатах. Тогда казалось, что никто, как и я, не хочет войны. Сейчас, после множества разговоров, я понимаю, что это было наивно. И это чувство все чаще перевешивает любовь к стране и тому, что в ней близко.

Постоянная необходимость пользоваться VPN уже не вызывает у меня сильных эмоций — просто привык. Но в повседневной жизни это, конечно, мешает. VPN то не подключается, то приходится бесконечно включать и выключать его: без него не заходят зарубежные сайты, а с ним периодически начинают глючить российские.

Серьезных провалов в учебе из‑за блокировок у меня не было. Но забавные случаи случались. Недавно я списывал информатику: закинул задачу в ChatGPT, получил часть ответа — и в этот момент отвалился VPN, нейросеть не успела дослать мне код. Тогда я просто зашел в другой сервис, который работает без VPN, и доделал задание там. Иногда не получается связаться с репетиторами, но я порой этим даже пользуюсь: делаю вид, что телеграм не работает, и игнорирую сообщения.

Помимо нейросетей и мессенджеров, мне часто нужен YouTube — и для учебы, и для сериалов и фильмов. Сейчас пересматриваю киновселенную Marvel в хронологическом порядке. Иногда смотрю видео не на YouTube, а на «VK Видео» или нахожу что‑то через поиск в Safari. Сижу и в Instagram, и в TikTok. Читать люблю меньше, но если все‑таки читаю, то либо бумажные книги, либо электронные в «Яндекс Книгах».

Из способов обхода я использую только VPN. Один мой друг установил приложение «Телега», которое якобы работает без обходов, но я сам пока не пробовал.

Мне кажется, что активнее всего блокировки обходят как раз молодые. Для кого‑то это способ общения с друзьями за границей, для кого‑то — заработок в телеграме, TikTok или Instagram. Сейчас VPN, по сути, нужен почти для всего: без него мало куда зайдешь и мало что сделаешь, кроме простых игр.

Что будет дальше, я не знаю. Недавно где‑то читал, что собираются ослабить ограничения по отношению к телеграму из‑за массового недовольства. И мне действительно кажется, что это не та соцсеть, которая особенно «дискредитирует государственные ценности».

О митингах против блокировок я почти ничего не слышал, мои друзья — тоже. Думаю, я все равно бы не пошел: родители, скорее всего, не отпустили бы, да и мне самому это не очень интересно. Кажется, мой голос там не будет решающим. И вообще странно выходить на улицу именно из‑за блокировки телеграма, когда есть куда более серьезные темы. Хотя, может быть, с чего‑то и правда надо начинать.

Политика в целом меня мало интересует. Я знаю, что часто говорят: если ты не интересуешься политикой в своей стране, это плохо. Но если честно, мне почти всегда было все равно. Вижу видео, где политики ругаются, поливают друг друга, устраивают шоу, — и не понимаю, как к этому относиться. Думаю, кто‑то должен этим заниматься, чтобы не скатиться в крайности вроде тоталитарных режимов. Но мне самому все это скучно. Сейчас сдаю ОГЭ по обществознанию, и политика — явно моя самая слабая тема.

В будущем я хочу стать предпринимателем. С детства смотрел на дедушку, который занимается бизнесом, и говорил, что буду, как он. До сих пор так думаю. Насколько сейчас хорошо с бизнесом в России, глубоко не изучал — кажется, многое зависит от ниши и конкуренции.

Ограничения по интернету на бизнес, как мне кажется, влияют по‑разному. Где‑то даже позитивно: после ухода крупных зарубежных компаний на рынке появилось больше пространства для местных брендов. Другое дело, получится у них или нет — это уже зависит от людей.

Тем, кто живет в России и зарабатывает на зарубежных платформах и сервисах, в такой ситуации тяжело. Когда каждый день живешь с мыслью, что в любой момент твой онлайн‑бизнес может просто исчезнуть из‑за очередной блокировки, это нервирует.

О серьезном переезде за границу я пока не думал. Мне нравится жить в Москве. Когда я бывал в других странах, не раз ловил себя на мысли, что в чем‑то они отстают: у нас можно заказать что угодно хоть в три часа ночи, а там — нет. На мой взгляд, Москва безопаснее многих европейских городов и в целом более развита. Здесь мои знакомые и родные, мне тут все понятно. И просто визуально город кажется очень красивым. Поэтому жить где‑то еще я бы пока не хотел.

Я начала активно интересоваться политикой еще в 2021 году, во время протестов после ареста оппозиционного политика. Старший брат включил меня во всю эту повестку, я стала много читать и разбираться. Потом началась война, и в какой‑то момент поток ужасных, абсурдных новостей стал таким, что я поняла: если продолжу все это впитывать, просто разрушу себя изнутри. У меня диагностировали тяжелую депрессию.

Где‑то два года назад я перестала тратить эмоции на действия власти. Просто перегорела и ушла во внутреннюю «изоляцию» от политики. Поэтому новые блокировки вызывают у меня скорее нервный смех. С одной стороны, было понятно, что это рано или поздно случится. С другой — выглядит это все равно как чистый абсурд. Мне 17, я человек, который, по сути, вырос в интернете: в семь лет, когда пошла в школу, у меня уже был сенсорный телефон с доступом в сеть. Вся моя жизнь завязана на приложениях и соцсетях, которые сейчас блокируют одну за другой. Телеграм, YouTube, сервисы, нормальных аналогов которым просто нет. В какой‑то момент заблокировали даже сайт для игры в шахматы — казалось бы, что может быть безобиднее?

Последние лет пять телеграмом пользуются все вокруг — и родители, и бабушка. Брат сейчас живет в Швейцарии, раньше мы с ним регулярно созванивались по телеграму и WhatsApp, а теперь вынуждены искать обходные варианты: устанавливаем прокси, модифицированные клиенты, настраиваем DNS‑серверы. Парадоксально, но даже понимая, что такие DNS могут собирать и передавать данные, они все равно кажутся мне безопаснее, чем VK и «Макс».

Еще пару лет назад я не знала, что такое прокси, DNS и прочие обходы. Сейчас это вошло в привычку: включать и выключать их автоматически, почти не задумываясь. На ноутбуке у меня стоит отдельная программа, которая пускает трафик YouTube и Discord в обход российских серверов.

Запреты мешают и развлекаться, и учиться. Раньше классный чат был в телеграме, теперь его перенесли во VK. С репетиторами я привыкла созваниваться в Discord, но в какой‑то момент это стало нереально и пришлось искать альтернативу. Zoom еще как‑то работает, а один из отечественных сервисов для видеозвонков, по моему опыту, ужасно лагает и почти не дает нормально заниматься.

Когда заблокировали популярный сервис для создания презентаций, я долго вообще не понимала, в чем теперь их делать. Сейчас перешла на Google‑инструменты, но из‑за этого все вечно подвисает и открывается через VPN.

Сейчас я заканчиваю 11‑й класс, поэтому на развлечения остается мало времени. Утром могу полистать TikTok, чтобы проснуться: для этого нужен не просто VPN, а отдельное обходное приложение. Вечером иногда смотрю ролики на YouTube — через специальные программы. Даже чтобы сыграть в Brawl Stars, мне приходится включать VPN.

Для моего поколения умение обходить блокировки — такой же базовый навык, как пользоваться смартфоном. Без этого большая часть интернета просто не открывается. Почти все мои ровесники в этом разбираются, а многие родители постепенно учатся вместе с нами. Но часть взрослых предпочитает не тратить силы: им проще уйти в «аналоговые» или доступные «по умолчанию» сервисы.

Мне кажется, государство вряд ли остановится на уже введенных мерах. Остается еще очень много западных ресурсов, которые теоретически можно закрыть. Со стороны это выглядит так, будто кто‑то просто вошел во вкус — чем больше дискомфорта гражданам, тем лучше. Не уверена, что это настоящая цель, но ощущается именно так.

Я слышала про анонимное движение, которое призывало протестовать против блокировок. Честно говоря, именно ему я не очень доверяю: они заявляли о согласованных акциях, а потом выяснилось, что это не так. На их фоне другие инициативы, где люди действительно пытаются согласовывать митинги, выглядят куда серьезнее — и это вселяет надежду.

Мы с друзьями планировали выйти на одну из акций, но в итоге все запуталось: что‑то не согласовали, что‑то перенесли. В какой‑то момент стало ясно, что легально провести митинг почти невозможно. Но уже сам факт попыток кажется важным. Если бы все прошло действительно официально, мы наверняка пошли бы.

Я придерживаюсь довольно либеральных взглядов, мой молодой человек и большинство моих друзей — тоже. Это не столько про интерес к политике, сколько про желание хоть как‑то проявить гражданскую позицию. Мы понимаем, что один митинг ничего глобально не изменит, но молчать все равно тяжело.

Будущего в России я, честно говоря, для себя не вижу. Я очень люблю страну, культуру, людей — все, кроме власти. Но понимаю, что если в ближайшее время ничего не изменится, я не смогу нормально здесь устроить свою жизнь. Я не хочу жертвовать будущим только потому, что привязана к родине. Одна я все равно ничего не смогу изменить, а люди вокруг, к сожалению, чаще всего пассивны — и это понятно, учитывая риски. Митинги здесь — это не митинги в Европе.

План минимум — магистратура в Европе и какое‑то время жизни там. Если в России система не начнет меняться, не исключаю, что это «время» затянется надолго. Чтобы я захотела вернуться, должна смениться власть и общий политический курс. Сейчас мы все ближе к жесткой авторитарной модели, пусть формально это еще и не признается.

Я хочу жить в свободной стране и не бояться сказать лишнее слово. Не бояться обнять подругу на улице так, чтобы никто не решил, что мы «пропагандируем что‑то запрещенное». Вся эта атмосфера очень сильно бьет по психике, которая и без того у многих подростков не в лучшем состоянии.

Учусь в 11‑м классе и не представляю, чего ждать от завтрашнего дня, хотя именно сейчас нужно думать о будущем. Я в моральном отчаянии, не чувствую безопасности. Иногда появляются совсем мрачные мысли — что проще один раз выйти с плакатом и сесть в тюрьму, чем жить в постоянном страхе. Я стараюсь отгонять такие мысли, но сильнее всего сейчас надеюсь на одно: что скоро что‑то изменится, что люди начнут искать и читать достоверную информацию.

В историях этих подростков много общего. Для них интернет — не отвлечение или «игрушка», а базовый элемент жизни: через него они учатся, общаются с близкими в других городах и странах, следят за войной и политикой, пытаются понять, где у них вообще может быть будущее.

Блокировки, отключения мобильного интернета и «белые списки» превращают доступ к информации в ежедневный квест. Обходить ограничения научились почти все: прокси, VPN, DNS, зарубежные SIM‑карты, модифицированные версии приложений — это уже привычный инструментарий старшеклассника. Для многих умение настраивать эти вещи стало таким же необходимым, как знание школьной программы.

Но вместе с технической «подкованностью» растет и другая тенденция — усталость и апатия. Подростки постоянно балансируют между желанием что‑то изменить и страхом за свою безопасность и будущее. Они боятся, что участие в протестах закроет им дорогу в университет или вынудит уехать из страны без возможности вернуться. Многие всерьез рассматривают учебу и жизнь за границей, но параллельно сомневаются, хватит ли сил вырваться и начать все сначала.

Почти все герои говорят об одном и том же чувстве: о страхе остаться в маленьком замкнутом пространстве «дом — учеба» без связи с внешним миром. Для них интернет — это не только соцсети и видео, но и шанс увидеть другую реальность и сравнить ее со своей. Именно поэтому блокировки воспринимаются не как чисто техническое неудобство, а как удар по личной свободе и по представлению о будущем.