Иранский конфликт показал пределы влияния Кремля и зависимость России от внешних игроков

Вооружённый конфликт вокруг Ирана стал моментом истины для нынешнего российского руководства.

Президент России Владимир Путин заметно отсутствовал среди ключевых участников событий вокруг Ирана, лишь изредка делая заявления, которые не оказывали существенного влияния на развитие кризиса. Это демонстрирует реальный масштаб влияния Москвы при нынешнем руководстве — картину, резко контрастирующую с громкими заявлениями наиболее агрессивных представителей российской элиты.

Развитие событий вокруг Ирана лишь укрепило представление о том, что, несмотря на жёсткую риторику, современная Россия превратилась в державу второго эшелона, которую внешние события формируют больше, чем она формирует их сама. Она по‑прежнему остаётся опасным игроком, но всё чаще отсутствует там, где заключаются наиболее значимые международные соглашения.

Спецпредставитель российского президента Кирилл Дмитриев активно использует нападки на западные государства на фоне напряжённых отношений с США, с которыми он обсуждает вопросы возможной перезагрузки диалога и урегулирования войны против Украины.

Так, он заявлял, что «Европа и Великобритания будут умолять о российских энергоресурсах». В других публичных заявлениях он называл премьер‑министра Великобритании Киэра Стармера и других европейских лидеров «разжигателями войны» и «лидерами хаоса». Заместитель председателя Совета безопасности России Дмитрий Медведев транслирует аналогичную линию в ещё более агрессивной форме.

Задача такой риторики очевидна: подыграть представлению о «особой роли» США, принизить значение Лондона, Парижа и Берлина и максимально расширить любые трещины внутри НАТО. Однако реальные показатели состояния самой России выглядят куда менее обнадёживающе.

По оценке исследовательского центра «Карнеги Россия–Евразия», страна, ставшая «экономически безнадёжным случаем», увязла в затяжной и крайне затратной войне, последствия которой общество может ещё долго не преодолеть. Аналитики Института исследований безопасности ЕС отмечают, что отношения между Россией и Китаем носят глубоко асимметричный характер: Пекин располагает значительно большей свободой манёвра, тогда как Москва выступает младшим и зависимым партнёром.

При этом союзники по НАТО в ряде ситуаций демонстрируют способность говорить «нет» Соединённым Штатам, как показали разногласия вокруг иранского направления, к большому раздражению президента США Дональда Трампа. Встает вопрос: может ли Москва столь же свободно отказывать Пекину?

Европейская комиссия, в свою очередь, констатирует, что зависимость Евросоюза от российского газа снизилась с 45% импорта до начала полномасштабной войны против Украины до примерно 12% к 2025 году. Принят закон о поэтапном отказе от оставшихся поставок, что радикально ослабляет главный энергетический рычаг Москвы в Европе, действовавший десятилетиями. На этом фоне выпады Дмитриева и Медведева в адрес европейских столиц выглядят, по сути, проекцией собственных слабостей.

Российские официальные лица пытаются представить Великобританию, Францию и Германию слабыми, тогда как факты указывают на иное: именно Россия измотана войной против Украины, ограничена в манёвре в отношениях с Китаем и фактически вычеркнута из энергетического будущего Европы. Агрессивная риторика в данном случае не подтверждение силы, а признание уязвимости.

Характерной деталью иранского кризиса стало то, что именно Пакистан сыграл одну из ведущих ролей в достижении договорённости о прекращении огня и подготовке следующего раунда переговоров. Дипломатические контакты идут через Исламабад, тогда как Россия не оказалась в центре этих процессов — даже несмотря на то, что речь идёт о будущем её важного партнёра на Ближнем Востоке.

Фактически Москва выступает сторонним игроком, а не незаменимой силой. У неё нет достаточного доверия и авторитета, чтобы выполнять роль посредника и кризис‑менеджера. Вместо этого она оказывается наблюдателем со своими интересами, но без решающего слова.

Сообщения о том, что Россия якобы предоставляла иранской стороне разведданные для ударов по американским целям, в Вашингтоне восприняли без особой реакции — не потому, что это невозможно в принципе, а потому что подобные действия не оказывают критического влияния на ситуацию на земле. Подписанный в январе 2025 года договор о стратегическом партнёрстве между Москвой и Тегераном не стал полноценным союзническим соглашением о взаимной обороне, фактически признавая: ни одна из сторон не способна реально прийти на помощь другой.

Единственный относительно весомый аргумент в пользу усиления позиций России в ходе иранского кризиса носит экономический, а не стратегический характер. Доходы бюджета выросли за счёт высоких цен на нефть на фоне перебоев в Персидском заливе и решения США частично смягчить ограничения на российскую нефть, а не благодаря способности Москвы сдерживать конфликт, управлять им или навязывать участникам свои условия.

До начала этого ценового «рывка» экспортные поступления России заметно просели, дефицит бюджета становился политически чувствительным, и аналитики подсчитали: иранская война может фактически удвоить базовые нефтяные налоговые поступления в апреле — до примерно 9 млрд долларов. Для бюджета это ощутимая передышка.

Однако подобная прибыль не является доказательством глобального лидерства. Оппортунистическое использование ситуации нельзя приравнивать к устойчивым рычагам влияния. Государство, которое зарабатывает на изменениях, вызванных корректировкой политики Вашингтона, в данном случае выступает не инициатором, а случайным выгодоприобретателем в чужой игре. При этом баланс может столь же быстро измениться в неблагоприятную сторону.

Куда более серьёзной проблемой для Москвы становится стремительное сужение пространства для самостоятельного манёвра в связке с Пекином. Институт исследований безопасности ЕС указывает на «ярко выраженный разрыв в уровне зависимости», который предоставляет Китаю асимметричную стратегическую гибкость.

Пекин в случае роста издержек способен перестроить свои внешнеполитические и экономические приоритеты. Россия же располагает существенно меньшими возможностями, поскольку сильно зависит от китайских товаров и рынков сбыта — особенно в условиях ориентации на экспорт подсанкционной нефти в Китай для финансирования продолжающейся войны против Украины.

Такое соотношение сил куда точнее отражает реальность, чем упрощённый образ некой «антизападной оси». Россия в этих отношениях не равна Китаю: она более ограниченный и зависимый партнёр. Это, вероятно, проявится особенно наглядно во время перенесённого на 14–15 мая визита Дональда Трампа в Китай. Для Пекина ключевым приоритетом остаётся выстраивание стабильных отношений именно с США как с соперником, обладающим сопоставимым глобальным весом.

Стратегическое партнёрство с Москвой, хотя и имеет значение, в итоге оказывается вторичным по отношению к управлению отношениями с Вашингтоном, которые напрямую затрагивают главные интересы Китая: Тайвань, ситуацию в Индо‑Тихоокеанском регионе, мировую торговлю и инвестиции. Россия же, чьи важнейшие внешние связи во многом определяются подходом Пекина, явно не находится на вершине мирового порядка и вынуждена действовать под чужими ограничениями.

При всём этом у Путина остаются некоторые рычаги давления, пусть и не способные радикально изменить международную систему. Россия всё ещё может усиливать гибридное давление на страны НАТО, используя кибератаки, вмешательство в политические процессы, экономическое принуждение и эскалацию угроз — вплоть до более откровенных намёков на применение ядерного оружия.

Москва способна попытаться нарастить военное давление на Украину в период нового наступления на фоне застопорившейся дипломатии, чаще прибегая к применению новейших вооружений, таких как гиперзвуковые комплексы типа «Орешник». Также возможна более активная скрытая поддержка Ирана, что позволит повышать стоимость конфликта для США, хотя подобная стратегия рискует перечеркнуть любые достижения последних договорённостей с администрацией Трампа по вопросам Украины и санкционного режима.

Все эти шаги представляют собой серьёзные угрозы, но по своей сути относятся к тактике «спойлера» — поведения игрока, который способен осложнить жизнь другим, но не в состоянии в одиночку задать дипломатическую повестку или добиться желаемого результата за счёт подавляющего экономического и военного превосходства.

Фактически у Путина ещё есть определённые козыри, однако это козыри участника с объективно слабой рукой, который вынужден опираться на блеф и повышенные ставки, а не на возможность диктовать условия всей партии.

На фоне геополитических сдвигов продолжает меняться и экономическая конфигурация. Серия ударов украинских беспилотников по объектам ТЭК уже привела к рекордному снижению добычи нефти в России. По оценкам, в апреле объёмы производства могли сократиться на 300–400 тысяч баррелей в сутки по сравнению со средним уровнем в первые месяцы года.

Если сопоставлять показатели с концом 2025 года, падение может достигнуть 500–600 тысяч баррелей в сутки, что оказывает ощутимое влияние на доходную часть бюджета и устойчивость энергетического сектора.

Параллельно в Евросоюзе обсуждаются инициативы, направленные на ужесточение визового режима для граждан России, принимавших участие в боевых действиях против Украины. Соответствующее предложение планируется вынести на рассмотрение Европейского совета на заседании, намеченном на июнь текущего года. В случае одобрения это станет ещё одним элементом давления на тех, кто вовлечён в ведение войны.