Военная экономика России: тяжелое наследие и скрытый потенциал для будущего перехода

Даже после завершения боевых действий экономические проблемы никуда не денутся. Они останутся в центре повестки любой власти, которая решит всерьез заняться преобразованием страны.

Дальнейший анализ сосредоточен не на самих событиях войны, а на ее экономическом наследии и на том, как это отразится на жизни обычных людей и возможном политическом переходе. Именно повседневный опыт домохозяйств в итоге определит отношение общества к любым изменениям.

Наследие, с которым придется иметь дело, противоречиво. Военные действия не только разрушали экономические связи и институты, но и создавали точки вынужденной адаптации, которые при других политических условиях могут превратиться в опору для перехода к мирной модели развития. Речь не о поиске «плюсов» в трагедии, а о трезвой оценке стартовых условий — со всем грузом проблем и ограниченным, но все же существующим потенциалом.

Несправедливо описывать российскую экономику образца 2021 года исключительно как сырьевую. К этому моменту несырьевой неэнергетический экспорт достигал почти 194 млрд долларов — около 40% от общего объема. В его структуре заметную роль играли металлопродукция, машиностроение, химия и удобрения, продовольствие, ИТ‑услуги, а также продукция высокотехнологичных отраслей. Это был реальный диверсифицированный сегмент, формировавшийся годами и обеспечивавший не только валютные поступления, но и технологические компетенции, присутствие на глобальных рынках.

Именно по этому сегменту пришелся наиболее болезненный удар. Уже в 2024 году объем несырьевого неэнергетического экспорта сократился до примерно 150 млрд долларов — почти на четверть ниже рекордного уровня 2021 года. Особенно сильно пострадали высокотехнологичные отрасли: экспорт машин и оборудования за этот период упал примерно на 43%. Рынки развитых стран для сложной промышленной продукции, ИТ‑услуг и высокотехнологичной химии во многом закрылись, и многие компании потеряли ключевых покупателей.

Санкционные ограничения перекрыли доступ к технологиям, без которых обрабатывающая промышленность не может оставаться конкурентоспособной. Парадокс в том, что сильнее всего пострадала как раз та часть экономики, которая давала надежду на диверсификацию, тогда как экспорт нефти и газа, переориентировавшись на другие направления, удержался сравнительно лучше. Зависимость от сырья, которую пытались преодолеть десятилетиями, усилилась — и это произошло на фоне потери рынков для несырьевых товаров.

К сужению внешних возможностей добавляются старые структурные деформации. Еще до 2022 года Россия входила в число мировых лидеров по концентрации национального богатства и имущественному неравенству. Длительная политика жесткой бюджетной экономии, имевшая свою макрологику, обернулась хроническим недофинансированием инфраструктуры в большинстве регионов: изношенный жилой фонд, слабые дороги, коммунальные сети, проблемы с социальной инфраструктурой.

Параллельно шла последовательная централизация бюджетных ресурсов. Регионы теряли налоговую самостоятельность и превращались в получателей трансфертов из федерального центра. Это не только политический, но и экономический изъян: местные власти без реальных полномочий и доходной базы не в состоянии ни создавать нормальные условия для бизнеса, ни формировать стимулы к развитию территорий.

Институциональная среда деградировала постепенно, но неуклонно. Судебная система переставала быть эффективным механизмом защиты контрактов и собственности от произвольных решений государства, а антимонопольное регулирование применялось избирательно. Все это прежде всего экономическая проблема: там, где правила зависят от действий силовых и контролирующих органов, не формируются долгосрочные инвестиции. Вместо этого появляются короткие горизонты планирования, офшорные схемы и уход в серую зону.

На это наследие наложились процессы, запущенные войной. Частный сектор оказался под двойным давлением: с одной стороны — вытеснение за счет расширения госсектора, роста фискальной нагрузки и административного произвола, с другой — разрушение конкурентной среды.

Малый бизнес сперва получил дополнительные возможности — после ухода иностранных компаний и в зонах, связанных с обходом санкций. Но уже к концу 2024 года стало ясно, что инфляция, высокие процентные ставки по кредитам и невозможность долгосрочного планирования перекрывают эти «ниши». С 2026 года снижен порог применения упрощенной системы налогообложения, что де‑факто выглядит сигналом: пространство для малого предпринимательства сужается.

Отдельная проблема — накопленные дисбалансы во время масштабного военного стимулирования экономики. Мощный рост бюджетных расходов 2023–2024 годов обеспечил статистический подъем, но он был слабо связан с увеличением предложения товаров и услуг. Отсюда устойчивая инфляция, которую денежные методы сдерживания практически не берут: ключевая ставка делает кредит дорогим для гражданского сектора, но не влияет на военные расходы. С 2025 года рост сконцентрирован в отраслях, связанных с оборонным производством, тогда как гражданские сегменты близки к стагнации. Этот перекос не исчезнет сам собой — его придется целенаправленно выправлять в переходный период.

Официальный уровень безработицы сегодня рекордно низкий, но за этим показателем скрывается сложная структура рынка труда. В оборонном секторе занято около 3,5–4,5 млн человек — до пятой части рабочих мест в обрабатывающей промышленности. За годы боевых действий туда дополнительно пришли сотни тысяч работников. ВПК предлагает зарплаты, с которыми гражданские предприятия конкурировать не могут, и значительная часть инженерных кадров, способных к инновациям, работает на производство продукции, которая в буквальном смысле уничтожается на поле боя.

Военный сектор не охватывает всю экономику и не доминирует по объему выпуска. Торговля, услуги, финансы, строительство продолжают функционировать. Однако именно оборонные заказы стали почти единственным драйвером роста: по оценкам аналитиков, в 2025 году на них приходилось до двух третей прироста ВВП. Проблема не в том, что вся экономика стала военной, а в том, что основной растущий сегмент производит то, что не создает долгосрочных активов и гражданских технологий, а быстро сжигается.

Ситуацию усугубляет эмиграция, выбившая наиболее мотивированную и мобильную часть рабочей силы, а также потери и травмы среди мужчин трудоспособного возраста. Одновременно упала рождаемость, что усилило уже существовавший демографический тренд старения населения и сокращения трудоспособной части общества.

В переходный период рынок труда столкнется с парадоксом: дефицит квалифицированных кадров в растущих гражданских отраслях будет сочетаться с избытком работников в сжимающемся оборонном секторе. Перераспределение рабочей силы не произойдет автоматически: станочник на оборонном заводе в моногороде не превратится по щелчку в востребованного специалиста гражданской отрасли.

Демографический кризис не был создан войной с нуля, но он резко обострился. Сотни тысяч погибших и раненых, отъезд молодых и образованных, обвальное сокращение числа рождений превратили долгосрочный управляемый вызов в острую проблему. Даже при успешных программах переобучения, поддержки семей и продуманной региональной политике последствия будут ощущаться десятилетиями.

Отдельный вопрос — что произойдет с оборонной промышленностью и военными расходами, если будет заключено перемирие, но политический курс принципиально не изменится. Расходы на вооружения могут несколько снизиться, но логика сохранения «боеготовности» на фоне нерешенного конфликта и глобальной гонки вооружений будет удерживать экономику в значительной степени милитаризованной. Прекращение огня само по себе не устраняет структурные деформации, а лишь чуть снижает их остроту.

Уже сейчас проявляются признаки смены экономической модели. Административное регулирование цен, директивное распределение ресурсов, подчинение гражданских отраслей военным приоритетам, рост государственного контроля над частным сектором — элементы мобилизационной экономики, которая формируется не одним указом, а повседневной практикой чиновников, решающих задачи в условиях нарастающих ресурсных ограничений.

После достижения критической массы таких изменений повернуть процесс вспять будет крайне сложно — подобно тому, как после первых советских пятилеток и коллективизации вернуться к рыночной логике НЭПа оказалось практически невозможно.

Пока в России сжигались ресурсы и размывались рыночные институты, мир совершил качественный скачок. Искусственный интеллект превратился в повседневную инфраструктуру для сотен миллионов людей, возобновляемая энергетика во многих странах стала дешевле традиционной, автоматизация производства расширила границы рентабельности во множестве отраслей.

Это не просто набор новых технологий, который можно «изучить по учебнику». Речь идет о смене реальности, логику которой можно понять лишь в практическом участии — через попытки адаптации и формирование новых интуиций. Российская экономика во многом оказалась вне этого опыта не потому, что в стране не читали о глобальных трендах, а потому, что не участвовали в них в полной мере.

Отсюда важный вывод. Технологический разрыв — это не только нехватка оборудования и компетенций, которую формально можно восполнить импортом и подготовкой кадров. Это культурный и когнитивный разрыв: те, кто ежедневно работает в среде, где ИИ, энергопереход и коммерческий космос стали частью рутины, мыслят иначе, чем люди, для которых все это остается абстракцией.

К моменту, когда начнутся преобразования внутри страны, мировые правила игры уже будут другими. Возврат к прежнему состоянию невозможен не только из‑за разрушенных связей, но и потому, что изменилась сама «норма». Это превращает инвестиции в человеческий капитал, а также возвращение и вовлечение диаспоры в структурную необходимость: без людей, которые понимают новую реальность изнутри, даже максимально взвешенные решения не дадут ожидаемого результата.

Несмотря на тяжесть ситуации, позитивный выход возможен. Важно видеть не только накопленные проблемы, но и то, на что реально можно опереться. Основной «мирный дивиденд» связан с завершением боевых действий и сменой приоритетов: восстановлением нормальных торговых и технологических связей с развитыми странами, доступом к инвестициям и оборудованию, отказом от чрезмерно высоких процентных ставок. Именно это способно запустить устойчивое восстановление.

При этом годы вынужденной адаптации внутри страны создали несколько потенциальных опор — не готовые ресурсы, а условный потенциал, который реализуется только при правильных институциональных условиях.

Первая точка опоры — структурный дефицит рабочей силы и рост зарплат. Мобилизация, эмиграция и переток кадров в ВПК резко обострили дефицит трудовых ресурсов и форсировали переход к «дорогому труду». Это не подарок, а жесткое принуждение, но экономическая наука давно показывает: высокая стоимость труда — мощный стимул к автоматизации и модернизации. Когда нанять дополнительных работников дорого, бизнес вынужден повышать производительность. Однако без доступа к современному оборудованию и технологиям дорогой труд приведет не к модернизации, а к стагфляции: издержки растут, а эффективность — нет.

Вторая точка — капитал, который из‑за внешних ограничений оказался заперт внутри страны. Раньше он при первых признаках нестабильности уходил за рубеж, теперь возможностей для бегства значительно меньше. Если создать реальную защиту прав собственности, эти средства могут стать основой для долгосрочных внутренних инвестиций. Но при отсутствии правовых гарантий запертый капитал уходит в недвижимость, валюту и прочие защитные активы, а не в производство.

Третья опора — разворот к локальным поставщикам. Санкции подтолкнули крупный бизнес выстраивать новые производственные цепочки внутри страны, поддерживая малый и средний бизнес в качестве субподрядчиков. Зачатки более диверсифицированной промышленной базы уже появились, и они могут стать серьезным ресурсом при условии восстановления честной конкуренции, чтобы локальные поставщики не превратились в новых монополистов под государственным прикрытием.

Четвертая точка — изменение политических рамок для государственных инвестиций в развитие. На протяжении десятилетий тезисы о необходимости жесткой экономии и накопления резервов фактически блокировали полноценную промышленную и инфраструктурную политику. В военные годы этот идеологический барьер был разрушен самым тяжелым способом: стало политически возможно расширять бюджетные расходы, в том числе в инфраструктуру, технологии и человеческий капитал.

Важно различать государство как инвестора развития и государство как подавляющего собственника и регулятора. Фискальная дисциплина по‑прежнему необходима, но ее нельзя сводить к требованию мгновенной консолидации бюджета в первый же год перехода, когда множество обязательных расходов делает это просто разрушительным. В переходный период понадобится баланс между стабилизацией и целевыми инвестициями в рост.

Пятая точка — расширившаяся география деловых контактов. В условиях ограничений российские компании, включая частный бизнес, укрепили связи со странами Центральной Азии, Ближнего Востока, Юго‑Восточной Азии, Латинской Америки. Это результат вынужденной адаптации, а не продуманной стратегии, но именно поэтому он ценен как практический опыт. При изменении политических условий эти связи можно использовать как базу для более равноправного экономического сотрудничества, а не только для продажи сырья по заниженным ценам и закупки конечной продукции по завышенным.

Все обозначенные точки опоры не работают сами по себе и по отдельности. Каждая требует набора правовых, институциональных и политических условий. И в каждом случае есть риск вырождения в свою противоположность: дорогой труд без модернизации ведет к стагфляции, запертый капитал без гарантий — к омертвевшим активам, локализация без конкуренции — к новым монополиям, активное государство без контроля — к росту рент и злоупотреблений. Недостаточно просто «дождаться мира» и рассчитывать на саморегуляцию рынка — нужны конкретные решения, которые позволят реализовать имеющийся потенциал.

Экономическое восстановление — не только технический процесс. Политический исход определят не элиты и не активные меньшинства, а так называемые «середняки» — домохозяйства, для которых важнее всего стабильные цены, наличие работы и предсказуемый порядок. Это люди без жесткой идеологической позиции, но с высокой чувствительностью к любым потрясениям повседневной жизни. Именно их восприятие станет основой легитимности нового порядка.

Для понимания рисков важно точнее обозначить группы, которые в той или иной степени зависят от военной экономики.

Во‑первых, семьи военнослужащих по контракту. Их доходы напрямую зависят от военных выплат и с окончанием активных действий могут быстро и заметно сократиться. Речь идет о миллионах людей.

Во‑вторых, работники оборонной промышленности и связанных с ней производств — ориентировочно 3,5–4,5 млн человек, а с семьями 10–12 млн. Их занятость держится на оборонном заказе, но многие из них обладают реальными инженерными и производственными компетенциями, которые при грамотной конверсии могут быть востребованы в гражданской экономике.

В‑третьих, владельцы и сотрудники гражданских производственных компаний, которым открылись новые ниши после ухода иностранных фирм и введения ограничений на поставки импортной продукции. Сюда же относится бизнес во внутреннем туризме и общепите, где спрос вырос из‑за резкого сокращения внешних поездок. Называть этих людей «выигравшими от войны» некорректно — они в значительной степени обеспечивали выживание экономики в новых условиях и накопили компетенции, которые могут стать полезными в период перехода.

В‑четвертых, предприниматели, выстроившие параллельную логистику и каналы обхода ограничений, помогая российским компаниям получать необходимые комплектующие и материалы. Как и в 1990‑е, значительная часть такой деятельности находилась в серой зоне и была связана с высокими рисками, но при иных институциональных условиях эти навыки могут быть использованы в легальном секторе и работать на развитие.

Точных данных о численности этих групп нет, но с учетом членов семей можно предположить, что речь идет как минимум о десятках миллионов человек. Главный политико‑экономический риск перехода состоит в том, что если большинство переживет его как время падения доходов, ускорения инфляции и нарастающего хаоса, демократизация будет восприниматься как источник нестабильности, а не как расширение возможностей. Подобный опыт уже был в 1990‑е годы и до сих пор поддерживает запрос на «жесткий порядок».

Это не означает, что ради сохранения лояльности этих групп следует отказываться от реформ. Но реформы должны разрабатываться с учетом того, как они будут восприниматься конкретными людьми, — а у разных групп, зависящих от военной экономики, разные страхи и ожидания. Универсальных решений не существует.

Общая картина такова: наследие военной экономики тяжело, но не безнадежно. Потенциал есть, но он не реализуется автоматически. Массовый «середняк» будет оценивать переход не по макроэкономическим графикам, а по собственному кошельку и ощущению порядка.

Из этого следует практический вывод: экономическая политика переходного периода не может быть ни обещанием мгновенного процветания, ни политикой возмездия, ни попыткой простого возврата к «норме» 2000‑х годов, которой уже не существует. Требуется новая стратегия, учитывающая изменившийся мир, внутренние деформации и интересы миллионов людей, зависящих от нынешней модели.

Какими конкретно инструментами и приоритетами должна обладать такая политика, будет подробно рассмотрено в заключительной части цикла.