После серии масштабных блокировок и борьбы с VPN‑сервисами недовольство действиями властей стало заметно даже среди людей, которые прежде открыто не критиковали режим. Многие впервые со времени полномасштабной войны с Украиной всерьез задумались об эмиграции. Политологи отмечают: нынешний курс на жёсткий цифровой контроль впервые за последние годы подводит систему к реальному внутреннему расколу. Силовые структуры, продавливающие ограничения в интернете, вызывают раздражение у технократов и значительной части политической элиты.
Политолог Татьяна Становая
Крушение привычного цифрового уклада
Признаков того, что у российской системы накопились серьезные внутренние проблемы, стало слишком много. Общество давно привыкло к растущему количеству запретов, но в последние недели новые ограничения вводятся настолько быстро, что люди физически не успевают к ним адаптироваться. И главное — эти решения всё сильнее затрагивают повседневную жизнь каждого.
За два десятилетия россияне привыкли к относительно эффективной цифровизации: несмотря на элементы «цифрового ГУЛАГа», множество услуг и товаров стало доступно быстро и удобно. Военные ограничения сначала почти не сломали эту модель: блокировки отдельных зарубежных соцсетей мало кто заметил, часть сервисов продолжили использовать через VPN, а пользователи одних мессенджеров плавно перешли в другие.
Но за считаные недели привычный цифровой порядок начал рассыпаться. Сначала продолжительные сбои мобильного интернета, затем блокировка популярного мессенджера и форсированное навязывание государственного сервиса MAX, а после — массированная атака на VPN. Официальная пропаганда стала расхваливать «цифровой детокс» и возврат к офлайн‑общению, но такой дискурс явно не резонирует с глубоко цифровизированным обществом.
Политические последствия происходящего неясны даже для многих внутри правящей вертикали. Курс на закручивание цифровых «гаек» продвигают силовики, в первую очередь ФСБ. При этом у этого курса практически нет продуманного политического сопровождения, а исполнители на низших уровнях власти нередко сами настроены к запретам критически. Над всем этим — президент, который одобряет линию на усиление контроля, не вдаваясь в технические детали и реальные последствия.
В итоге попытки форсированного ограничения интернета сталкиваются с осторожным саботажем на бюрократических уровнях, вызывают открытую критику даже среди лоялистов и становятся источником тревоги для бизнеса. Масштабные и регулярные сбои, когда вчерашние простые действия вроде оплаты картой внезапно оказываются невозможны, только усиливают общее раздражение.
Для обычного пользователя всё выглядит предельно мрачно: интернет нестабилен, видео не отправляются, связь срывается, VPN постоянно «падает», карточкой не заплатить, наличные не снять. Формально сбои устраняют, но ощущение хрупкости и страха остается.
Недовольство нарастает накануне выборов
Общественное раздражение быстро нарастает всего за несколько месяцев до выборов в Госдуму. Исход голосования не вызывает сомнений у аппарата, но совершенно иным становится вопрос: как обеспечить «гладкое» проведение кампании, когда власть теряет контроль над информационным нарративом, а инструменты реализации самых болезненных решений сосредоточены в руках силовых структур.
Кураторы внутренней политики, с одной стороны, финансово и политически заинтересованы в раскрутке государственного мессенджера MAX. С другой — за годы они привыкли к автономному Telegram с его сложной системой каналов влияния и устоявшимися правилами игры. Именно там фактически сосредоточена основная электоральная и информационная коммуникация.
Госмессенджер MAX, напротив, полностью прозрачен для спецслужб, как и вся политическая и деловая активность внутри него. Для представителей власти переход на MAX означает не просто привычную координацию с ФСБ, а резкое повышение собственной уязвимости перед силовыми структурами.
Безопасность против безопасности
Постепенное подчинение внутренней политики силовикам — процесс не новый. Но формально за выборы по‑прежнему отвечает внутриполитический блок администрации, а не узкопрофильные подразделения спецслужб. При всей неприязни к иностранным платформам там явно раздражены тем, как именно силовые структуры ведут с ними борьбу.
Кураторов внутренней политики тревожит растущая непредсказуемость и сокращение их влияния на развитие событий. Решения, напрямую влияющие на отношение общества к власти, принимаются в обход политического блока. К этому добавляется неопределенность вокруг военных планов в Украине и дипломатических маневров руководства страны, что усиливает общую нервозность.
Готовиться к выборам в условиях, когда любой новый сбой связи способен завтра перевернуть общественные настроения, чрезвычайно сложно. Неясно даже, пройдут ли голосования в режиме относительного «мира» или на фоне очередного витка эскалации. В таких условиях фокус неминуемо смещается к административному принуждению, где вопросы идеологии и нарративов перестают играть ключевую роль. Это автоматически ослабляет позиции кураторов внутренней политики.
Война дала силовикам мощный аргумент в пользу любых удобных им решений — всё можно обосновать соображениями безопасности. Но чем дольше длится этот курс, тем сильнее он подрывает безопасность в более конкретном, практическом смысле. Под лозунгом защиты государства страдают безопасность жителей приграничных и прифронтовых регионов, устойчивость бизнеса и даже защищенность самой бюрократии.
Ради цифрового контроля жертвуют жизнью тех, кто не успевает получить своевременное оповещение об обстрелах в привычных каналах связи; интересами военных, сталкивающихся с проблемами коммуникаций; малым бизнесом, неспособным выжить без онлайн‑рекламы и продаж. Даже задача проведения пусть несвободных, но убедительных выборов, напрямую связанная с выживанием режима, отходит на второй план по сравнению с идеей тотального контроля над интернетом.
Так формируется парадоксальная ситуация, в которой не только общество, но и отдельные сегменты самой власти чувствуют себя всё менее защищёнными из‑за постоянного расширения полномочий силовиков. После нескольких лет войны в системе фактически не осталось действенных противовесов ФСБ, а роль президента всё больше напоминает попустительство.
Публичные заявления главы государства ясно показывают: спецслужбы получили «зелёный свет» на дальнейшие ограничения. Тем же заявлениям заметно, насколько президент далёк от понимания технологических нюансов и не стремится в них разбираться.
Силовики против технократов
При всём доминировании силовых структур российский политический механизм формально сохраняет довоенную архитектуру. Влиятельные технократы по‑прежнему играют ключевую роль в экономической политике, крупные корпорации остаются важнейшими поставщиками бюджетных доходов, а внутриполитический блок, расширивший свою сферу влияния за пределы страны, пытается отстаивать собственные интересы. Курс на тотальный цифровой контроль реализуется без их однозначного одобрения и нередко вопреки их желаниям.
Возникает вопрос: кто кого переиграет в этой конфигурации. Нынешняя конфронтация подталкивает ФСБ к ещё более жёстким действиям. Сопротивление элит становится для силовиков поводом удвоить усилия по перестройке системы под собственные нужды. Логичным ответом на публичные возражения даже со стороны лоялистов становятся новые репрессивные меры.
Дальнейшая развилка очевидна: усиление давления может породить ещё более масштабное внутриэлитное сопротивление. Неясно, смогут ли силовики справиться с ним, особенно на фоне усиливающихся сомнений в способности высшего руководства управлять ситуацией. Всё больше говорится о стареющем лидере, который не знает, как завершить войну или добиться убедительной победы, слабо представляет себе реальное положение дел в стране и не желает вмешиваться в действия «профессионалов».
Долгое время сила президента была главным столпом стабильности режима. Но ослабевший лидер перестаёт быть необходимым даже для силовых структур. На этом фоне борьба за новую конфигурацию власти в воюющей стране входит в активную и всё более конфликтную фазу.
