С конца апреля в Центральном окружном военном суде в Екатеринбурге перестали пропускать слушателей и журналистов на политические процессы, по которым обвиняемые проходят по «террористическим» статьям. В ряде дел заседания либо официально закрывают, либо на входе людей не пускают судебные приставы, хотя формально слушания остаются открытыми.
Например, 14 мая слушателей и журналистов не пустили на заседание по делу Романа Паклина, обвиняемого в участии в «террористическом сообществе» и подготовке «теракта». Ранее Паклин сообщал о применении к нему пыток после задержания.
Один из присутствовавших, говоривший на условиях анонимности, рассказал, что приставы отказались пропустить людей уже на входе в здание суда: сотрудник ФССП заявил, что процесс сделали закрытым из‑за связи дела с терроризмом и никого не впустил, кроме адвоката.
«Адвокат сказал, что ходатайствовал бы о присутствии журналистов на открытом заседании, если бы видел, что они пришли. Но их развернул сотрудник ФССП на входе, и адвокат даже не знал, что их не пустили».
Этот случай случился на фоне массового ограничения доступа к политическим процессам по «террористическим» статьям: с конца апреля были закрыты или ограничены как минимум несколько подобных дел, по информации мониторинговых источников.
Среди дел, по которым вводились ограничения, — уголовное преследование екатеринбуржца Дмитрия Баранова (обвиняемого в поджоге областного военкомата), дело проповедника Эдуарда Чарова (за репост видео), процесс о «финансировании терроризма» против Павла Никонова, дело тюменца Константина Константинова, а также дела Леонида Мелехина и «Мегионского джамаата».
В деле Баранова судья мотивировал закрытие заседаний «нестабильной ситуацией на территории РФ и возможностью террористических атак». Прокурор утверждал, что в материалах содержится адрес военкомата, раскрытие которого якобы может повредить обороноспособности, хотя этот адрес доступен в открытых источниках.
Адвокат, сотрудничающий с правозащитным проектом, отмечает, что закрытое судебное разбирательство допустимо только в случаях, прямо предусмотренных законом, и только на основании решения судьи. Если заседание формально открыто, отказ приставов впустить слушателей незаконен.
«Это очевидно незаконно. Закрытое судебное разбирательство допускается только на основании определения судьи и в конкретных случаях. У приставов есть право проверять документы и осматривать вещи, но у них нет полномочий самостоятельно объявлять открытый процесс закрытым. Если известно, что процесс открыт, а вас не пускают, можно связаться с секретарем или помощником судьи и зафиксировать нарушение, затем подать жалобу на действия приставов».
Правозащитница, работающая с политзаключёнными, также указывает, что для закрытия заседания требуется отдельное мотивированное постановление, а суды иногда пытаются обходить требование о публичности неформальными способами — например, объявляя здание «закрытым». Она советует заранее заявлять о желании присутствовать на процессе и фиксировать нарушения.
В то же время пока неясно, распространилась ли такая практика массового ограничения доступа и в других окружных военных судах. Адвокаты из Москвы и Ростова‑на‑Дону сообщали, что в их округах часть процессов по «терроризму» остаётся открытой для слушателей.
Кроме того, в одном из округов наблюдалась другая форма закрытости — массовая анонимизация карточек дел: число дел о «терроризме» с пометкой «Информация скрыта» резко выросло за несколько месяцев. Официальных объяснений этому не давали; исследователи отмечают, что анонимизация затрудняет анализ политически мотивированных уголовных дел.
